Борьба с ведовством в Средневековой Европе и в России

Клонится к полному закату, старое зло, не прекращавшее ни на одну минуту, в силу неиссякаемого вреда своего падения, насылать на мир полную яда заразную чуму, особенно отвратительным образом проявляет себя, так как в своем великом гневе чувствует, что в его распоряжении осталось мало времени...”

(Шпренгер, Инсисторис “Молот ведьм”)

 

Эта работа посвящена анализу причин преследования ведьм на Западе и в России. Какие факторы повлияли на формирование беспрецедентной по своим масштабам и бессмысленной по своей жестокости борьбы с ведьмами в Западной и Центральной Европе? Почему мы не можем говорить о столь глобальном искоренении ведовства в России? Было ли оно вообще в России? Все эти вопросы уводят нас в глубокое прошлое, в мир средневековья, к образованию института инквизиции в Европе, к крещению Руси.

Массовая охота на ведьм, распространившаяся в Западной и Центральной Европе в XV-XVII вв., давно привлекает внимание исследователей. Ныне, в связи с возрастающим у историков интересом к социальной психологии и мировоззрению простого человека, эта проблема становится особенно актуальной.

При объяснении сложных феноменов массовой психической жизни прошлого историки стоят перед трудностями, которые подчас кажутся непреодолимыми.

Одна из трудностей состоит в том, что подъем демонологии и демономании приходится на период позднего Возрождения, барокко и начало Просвещения. Естественно возникает вопрос: как сочетались культурные явления, радикально обновившие духовную жизнь Европы, с предельным обострением суеверий и мракобесия? Этот парадокс нуждается в объективном, всесторонне взвешенном анализе.

Точка зрения на то, что гонения на ведьм - пережиток “темного Средневековья” - несостоятельна перед лицом фактов: среди демонологов мы находим не одних только “темных людей”, но и гуманистически образованных философов и писателей.

Чтобы лучше понять это явление, необходимо заглянуть в раннее Средневековье, посмотреть, как складывались представления о нечистой силе в то время, как возник и действовал институт инквизиции. <...>

Еще в VIII в. светское законодательство проводит резкую грань между “колдовством” и “языческим безумием”. Колдун - реальность, он несет с собой реальный вред ближнему и подлежит как вредитель суровому наказанию; разнообразные действия, которыми наделялись некоторые женщины (способность летать, пить кровь у живых людей) признавались бредом одураченных дьяволом отдельных безумцев, которые за насилие над мнимыми преступниками сами подлежали ответу перед законом. <...>

Ученый характер литературы о проделках дьявола исключал возможность колебаний насчет реальности существования демонов со стороны необразованной массы, которая все более и более охватывалась паникой перед грозной и таинственной силой нечистого. Эта паника ввергала многих в тяжелые формы психических болезней, и люди верили в то, что они действительно околдованы злым духом, и в то, что они, благодаря дьявольскому содействию, могут других околдовать и превратить их в орудие своей воли. Так общество в XII в. шло навстречу большой катастрофе.
 

В связи с расширением сферы действий дьявола страх перед ним быстро увеличивался <...>. Ничто в этом новом, ужасающем демоне теперь не напоминает нам того когда-то забавного черта, над уродством которого можно было посмеяться.  <...>

Всякое новшество, всякая смелая мысль, все, что уклонялось даже в очень незначительной степени от привычного мышления и повседневной жизни, вызывало представление о вмешательстве дьявола, о его персте.

У одного священника, рассказывает писатель-монах начала XIII в. Цезарий Гейстербахский, был очень приятный голос, и его друзья постоянно наслаждались его пением. Однажды услышал его пение какой-то монах и тотчас заявил, что подобный голос не свойственен человеку и что он принадлежит дьяволу. В присутствии всех поклонников певца монах стал изгонять дьявола из тела несчастного, и певец переживал тяжкие минуты, когда его тело покидал дьявол (10). <...>

 

Мы подошли к мрачной и кровавой теме, оставившей нам представление о средневековье как о зловещем периоде <...>. Речь пойдет об инквизиции, феномене до сих пор недостаточно изученном.

 

Почти не разработана научная периодизация деятельности инквизиции, отсутствует цельная картина массовых еретических движений средневековья, против которых был в первую очередь направлен террор инквизиции. Существуют самые различные мнения о том, что, собственно говоря, следует понимать под инквизицией и каковы ее хронологические рамки. <...>

Еретики по существовавшей классификации делились "на условных, объявленных и заведомых" в зависимости от степени тяжести подозрения. <...>

 

Наиболее эффективным средством вырвать признание у обвиняемого были пытки. Если проводить пытку повторно запрещалось, то ее можно было растягивать. Палач тщательно осматривал тело ведьмы в поисках “ведовской печати”, за которую сходило любое родимое пятно, любое пятнышко на коже. Наличие “ведовской печати” считалось железным доказательством виновности. Палач начинал свой <...> труд с умеренных - “человеческих” - пыток, переходя по мере надобности к более рафинированным, утонченным, бесчеловечным. Наиболее часто практиковавшееся пыточное средство - связывание рук обвиняемого за спиной и подвешивание за руки; к ногам привешивали груз, вес которого в случае запирательства увеличивали. Применялись и иные виды пыток.

 

Наряду с пыткой, которая должна была заставить жертву процесса признаться в связи с дьяволом, применялись и другие процедуры установления ее ведьмовской природы. <,,,> Подсудимую взвешивали на весах, так как вера в способность ведьм летать предполагала наличие у них меньшего веса, чем у честных людей. Весьма распространено было испытание водой: связанную по рукам и ногам женщину бросали в воду, и если она не тонула, то это означало, что чистая стихия не принимает ведьму. Наконец, существовали “специалисты”, которые якобы могли отделить ведьм от остальных по внешнему виду. Такой случай имел место в 1644 г. в Дижонском диоцезе, где "некий сумасшедший ходил по деревням и с разрешения властей осматривал собранных для проверки крестьян; обвиненные им в колдовстве были подвергнуты испытаниям, и часть их была сожжена".

C самого начала процесса в центре внимания судей оказывались не “малефики” (зловредители), а условия, которые с их точки зрения, только и могли сделать эффективными магические действия. Судьи уже заранее располагали развернутым перечнем вопросов, которые они задавали обвиняемым, добиваясь признания в том, что колдовские акты они осуществляли при содействии нечистой силы. Их внимание было всецело сосредоточено на договоре с дьяволом и на обстоятельствах, при которых он был заключен, посещении обвиняемыми шабаша и его описании, а также на выяснении того, кто еще в шабаше участвовал.

Неизбежным и вполне объяснимым следствием предъявления такого рода обвинения было запирательство жертв процесса, которые отрицали связь с нечистой силой. Однако судьи проявляли в этих случаях исключительное упорство, во что бы то ни стало, добиваясь нужных им признаний, чаще всего благодаря пытке.

Запуганные и сбитые с толку жертвы преследований, преимущественно неграмотные и изолированные от своей среды, подвергаясь изощренному умственному давлению ученых-юристов, которые руководствовались заранее подготовленной системой вопросов, нередко заимствованных из признаний, исторгнутых на более ранних процессах, как правило, не могли им противостоять.

Возникает естественный вопрос: почему <...> образованные люди, превосходно понимавшие, что применение физических мук может исторгнуть у жертв любые, и в том числе самые фантастические, признания, тем не менее, видели в пытке вполне приемлемое и неизбежное орудие судебного разбирательства при обвинениях в ведовстве?

Прежде всего, <...> служение [нечистой силе] рассматривалось как исключительно серьезное преступление <...>.

 

Если у мужчин, обвиненных в колдовстве, были ничтожные шансы на спасение, то у женщин таких шансов вовсе не было. Женщину, “сосуд нечестивый”, “врата адовы”, считали более падкой на всякого рода соблазны, поэтому более открытой дьявольским искушениям. <...>

Для создания более полной и цельной картины о процессе охоты на ведьм, для того, чтобы понять природу массовых преследований и тех стрессовых состояний, которые их порождали и которые им сопутствовали, было бы желательно уяснить некоторые характерные особенности социальной психологии населения Европы в указанный период. Тем самым был бы намечен тот фон, на котором развертывалась охота на ведьм.

 

Социальная психология масс периода XV-XVII вв. трудно уловима. Основные классовые и сословные противоречия позднефеодального общества создали почву для определенных настроений простонародья: ненависти к господам, недоверия к священникам, зависти, испытываемой к богатеям.

Начавшееся в переходный от феодализма к капитализму период расшатывание традиционных деревенских микроструктур, таких как сельская община, не могло не порождать беспокойства и служило источником внутренних конфликтов в этих прежде замкнутых мирках крестьянской жизни. При переходе от средних веков к новому времени большой мир все энергичнее вторгался в пределы деревни. Но, очевидно, наиболее мучительными оказались внутренняя ломка общинного порядка и кризис сельской солидарности, вызванный усилением противоречий между жителями деревни. С этой напряженной социально-психологической обстановкой, сложившейся в западноевропейской деревне, связана и охота на ведьм, развернувшаяся в XVI-XVII вв.

Поведение и психология простолюдинов в первую очередь определяется, естественно, их трудом. Тесная, неразрывная связь с землей и высокая оценка с/х труда - неотъемлемая часть крестьянской психологии.

Первое, что приходиться отметить в крестьянском мироощущении этого периода, - это страх и неуверенность, которые владели народными массами. Они провоцировались многими важными причинами, в частности, отношением крестьянина к земле, которую он обрабатывал. Он был кровно, многими прочными узами с нею связан, но ею законно не владел. Эта неуверенность в том, будет ли земля принадлежать крестьянину и дальше или же будет отобрана феодалом, двигала крестьян как во время столь частых в XV-XVII вв. восстаний, так и в ранних буржуазных революциях.

 

Как уже было сказано ранее, все исследователи отмечают неуверенность и страх, владевшие массами в XV-XVII вв., рост напряжения в социально-психологической сфере с общей экономической и политической ситуацией в Европе конца XVI-XVII вв. В период между 1580 и 1620 гг., хозяйственный подъем предшествующего времени сменился длительным застоем и упадком. Последний нашел также и демографическое выражение. Социально-экономический кризис сопровождался крупными политическими коллизиями. Население не могло не ощущать и не осознавать обрушившихся на него бедствий. Оптимистические настроения, характерные для раннего Средневековья, сменяются всякого рода страхами, отчаяньем и попытками как-то объяснить кризис.

Одной из важнейших коллективных фобий был страх перед смертью и загробной гибелью. Страх этот, присутствовавший в сознании народа на протяжении всего Средневековья, обострился после великих эпидемий чумы в конце XIV и XV вв. "Частые рецидивы эпидемии, которые не давали времени для восстановления прежней численности населения, высокая смертность новорожденных и маленьких детей, низкая продолжительность жизни, разрушительные войны, сопровождавшиеся жестокими расправами над мирными жителями, постоянный голод, - все это делало смерть близко знакомой". <...>

 

Самые различные факторы воздействовали на психику народных масс в неблагоприятном направлении, порождая напряженность и страхи. Поэтому нельзя не прислушаться к голосу тех историков, которые говорят о крайней неустойчивости настроений масс, легко впадавших в панику и склонных к внезапным коротким иррациональным взрывам возмущения, с сопутствовавшей им кровавой жестокостью. При характерной для доиндустриальной Европы демографической структуре (высокая детская смертность, низкая продолжительность жизни, постоянно возвращающиеся эпидемии чумы и других болезней), в обстановке, когда угроза неурожая, голода, вражеского нашествия и его непременных спутников - грабежа, насилия и убийства была заурядной бытовой реальностью, в обществе, в котором склонны были винить в болезни и смерти какие-то таинственные силы, демонов или ведьм, человеческая жизнь ценилась невысоко. Все исследователи отмечают легкость, с какой совершалось убийство, распространенность детоубийств, вкус к кровавым, жестоким зрелищам, в которых смерть играла главную роль, грубость в нравах, агрессивность в человеческих взаимоотношениях.

Среди черт массовой психологии населения Западной Европы в XVI-XVII вв. нужно отметить высокую возбудимость, неспособность отличить естественное от сверхъестественного, чувство человеческого бессилия перед стихиями. Господство устной культуры способствовало умножению суеверий, слухов и неконтролируемых коллективных паник.

Тяжелое положение женщины, ставшее особенно острым в связи с разложением натурального хозяйства и феодального общества вообще способствовало тому, что дьявол пожинал особенно богатую жатву среди женщин. Не принимаемые ни на какие службы, не допускаемые в цехи, отталкиваемые насильно от трудовой жизни, женщины страдали наиболее сильно. <...>

 

В небольшом Оснабрюке за три месяца в 1588 г была сожжена 121 ведьма, вокруг Оснабрюке пылали костры, и практически все женское население округа было обречено на гибель. По официальным данным в двадцати деревнях вокруг Трира в 1587-1593 гг. было сожжено 306 человек, в двух деревнях осталось всего две женщины. В Бамберге был особый дом для ведьм, где их держали до суда; их кормили страшно солеными селедками (ведьмы не едят соли), не давали воды и купали в кипятке, куда бросали перец.

В народе господствовало такое возбуждение, что многие выдавали себя за ведьм сами. <...> В 1546 г. тюремный смотритель заявил, что все тюрьмы переполнены ведьмами, а палач не справляется в одиночку с его обязанностями.

В Эльзасе, Швабрии, Брейсгау в XVII в беспрерывно жгли людей: в 1620 г сожжено 800 человек, и всем кажется, что чем больше будут сжигать людей, тем больше будет ведьм. "Словно из пепла”, - говорит Штебер в своем описании Эльзаса, - “появляются ведьмы".

Иногда ведовское доносительство являлось последним средством лишить человека его имущества; когда иной способ законного грабежа оказывался невозможным, выдвигалось обвинение в ведовстве. 

Доносительство нередко принимало эпидемический и совершенно безумный характер, в особенности при наличии страха у доносителя, что он сам на подозрении <...>. Тот, кто не обвинял других, рисковал сам быть обвиненным; паника распространялась, захватывая все новые жертвы. Первыми пали всякого рода маргинальные элементы деревни, не отвечавшие требованиям всеобщего конформизма, и тем самым коллектив жителей деревни мог ощутить себя более гомогенным, как бы “очистившимся от скверны”.

Вскоре дьявол стал предметом добычи средств для самых разнообразных слоев населения. Калеки, горбуны, прокаженные, слепые, глухие выдавали себя не то за спасенных от еще худших дьявольских наваждений, не то за его жертв, и жалостливые сердца одаряли всяческими подаяниями несчастных, торговавших своими уродствами и болезнями.

Что же касается прекращения охоты на ведьм во второй половине XVII в., то, по мнению американского историка К. Томаса, “протрезвление” пришло не из книг и не из среды какой-то умеренной группы, а от мрачного осознания того, что дальнейшее преследование ведьм грозит разрушением всяких социальных связей. Эта мысль лишь постепенно дошла до умов людей, испытавших историю массовых ведовских процессов. Следует, однако, отметить, что и после официального прекращения судебных преследований по обвинению в ведовстве в деревне еще долго сохранялась практика внесудебных расправ с подозреваемыми в причинении вреда соседям с помощью магии.

Еще в 1781 г. была сожжена ведьма в Севилье - жертва была занесена в актив инквизиции. Но в XVIII веке “великие подвиги”, соперничавшие между собой за славу расправ с дьяволом, были уже на исходе. Мария Тереза в 1746 г. Прекратила процессы против ведьм. Через год этому примеру последовал Вюртемберг, а в 1775 г. - Бавария. В год казни во Франции Людовика XVI в 1793 г. Познань отменила у себя процессы против ведьм.

Таким образом, мы видим, что история гонений не столь прямолинейна и проста, как ее представляли себе историки конца XIX и начала XX в. (Г.-Ч.. Ли, Й. Ганзен и другие) и как ее и ныне иногда все еще изображают. Гонения конца XVI и XVII вв. не явились продолжением более ранних преследований еретиков, и демонология сама по себе не породила ужасной практики конца XVI и XVII вв. Нужны были специфические социальные и социально-психологические условия для того, чтобы развязать этот процесс, в котором рационализированное суеверие сочеталось с массовыми страхами и политическим расчетом.

Итак, мы проследили темную, полную загадок и противоречий, массовых фобий и порожденных ими жестокостей историю преследований инквизицией колдунов и ведьм в средневековой Европе на рубеже XVI-XVII вв. Мы попытались понять причины этого феномена, не только проследив историю гонений на ведьм с самых ее истоков, но и представив как можно более полную картину того социально-психологического фона, тех тенденций в средневековом обществе, которые и легли в основу преследований ведовства в Европе.

Вторая часть этой работы посвящена ведовству на Руси, вопросу о преследованиях ведьм <...> [и] об особенностях русского сознания, в силу которых в России не сложилось такой обстановки безумной охоты за ведьмами, какая была на Западе.

 

Прежде всего необходимо заметить, что феномен ведовства в России так мало изучен российскими историками, так ограниченно представлен в литературе, что создается впечатление о том, что в России ведьмы не только не подвергались преследованиям, но что само ведовство не имело такого значения и не было настолько важным фактом действительности для русских, каким оно было на Западе.

Естественно, что ограниченное знание об этом явлении никоим образом не уменьшает значения поставленной нами проблемы: на Руси существовали, причем не в меньших количествах, чем на Западе, колдуны и колдуньи <...>.
 

Перейдем же теперь к вопросу наиболее нас интересующему - как происходило преследование колдунов и ведьм на Руси, как сложился отрицательный образ ведьмы у славян.

У славян ведуны и ведьмы сосуществовали достаточно мирно со своими односельчанами, практически ничем не отличаясь от них в своем образе жизни. В каждом селе был свой ведун. Если им часто и приписывались злые, враждебные действия, то во многих случаях колдуны и ведьмы были просто необходимы крестьянам. Враждебный характер действий ведьм - результат более позднего влияния. В язычестве же колдовство имело благое, чистое назначение. Ведьма, так же как и знахарка, обладала способностью предвидеть и прорицать, врачевать (то есть очищать от болезни), славилась мудрыми, чарующими речами, ценилась за свои сверхъестественные знания. Колдунья, таким образом, служила своеобразным посредником между высшими силами и человеком. Позднее <...> образ ведьмы демонизировался, стал символом всего язычества как эпохи непросвещенной, бесовской.

Во времена язычества народ понимал ведовство как чудесный <...> дар; весь объем познания сосредотачивался в умении понимать таинственный язык природы, которая была наделена божественным обликом, наблюдать и истолковывать ее явления и приметы. Ведение было высшей премудростью: оно соединяло человека со стихиями воды, огня и света, над которыми гадали и предсказывали, которым молились и приносили жертвы. Функции ведунов были подобны функциям жрецов. Колдунов призывали для очищения не только от болезней, но и от нечистой силы - домового, лешего, кикиморы. Волхвы защищали молодоженов от чар и вреда нечистого. К ним приносили даже детей, и они давали им ладанки, амулеты, служащие предохраняющим средством от всякого сглаза, чар и влияния нечистой силы. Колдуны и ведьмы призывались во всех трудных случаях жизни. Они собирали травы и коренья, из которых делали чудодейственные мази и снадобья, обладали способностью угадывать вора и врагов, снимать с сердца кручину.

Остатки старинных молений уцелели в заговорах, заклятиях, загадках и некоторых народных обрядах и песнях. Жертвоприношение и гадание сопровождались речами, обращенными к божеству. Первая молитва у всякого народа была первым песнопением. Вот почему песни для народа получили священный характер. Песня, представлявшая собой одновременно и молитву и заговор, была напрямую связана с колдовством. <...>

Ведун сохранял знания о религиозном языке мифов, понимание которого постепенно стало недоступным большинству; ведунам и ведьмам отводится роль избранников божьих, более одаренных по сравнению с другими. Они - народные предсказатели и учители. Народ прибегал к ним за помощью, веря, что они, как близкие к божествам и понимающие их знамения, имеют дар предвидения, могут открывать правду. Волхвы пользовались уважением народа, тем более что первоначально они выделялись из числа старейшин рода.
 

<...> Поверья о колдунах и колдуньях в течение многих столетий изменились во многом, потеряли прежнюю ясность. С ведьмами для народа соединились все остатки языческих поверий и враждебный характер  <...>. Положительное значение ведьм видится теперь только в их способности лечить болезни и угадывать скрытое.

Ведьмам стали приписывать полеты на Лысую гору, на шабаш, кражу светил (луны, месяца), превращения в разнообразных животных. Вообще о ведьме говорят, что она или старуха незапамятных лет или молодая красавица, а колдун - всегда старик. Такое представление сделается совершенно понятным, если вспомнить, что языческие богослужения и жертвоприношения совершались старшими в роде, стариками и старухами, и что во всех религиозных языческих обрядах девушки принимали живое и непременное участие, так как язычество выше всего ставило творческую силу молодости, красоты и плодородия, боготворило “красну девицу зарю” и само Солнце первоначально представляло в образе юной и прекрасной женщины.
 

По ночам ведьма обыкновенно расчесывает по плечам косы, надевает белую рубашку, садится верхом на помело (кочергу, метлу, ухват, лопату и т. д.), заварив в горшке зелье, чтобы стать невидимой, и вместе с дымом очага уносится в трубу на вольный свет. Самые важные полеты ведьм бывают два раза в году, на коляду (от Рождества до Крещения) и Купалу (в ночь на 24 июня), совпадающими с двумя главными праздниками язычества. Колдуны и ведьмы собираются вместе с нечистой силой на Лысой горе, чтобы гулять всю ночь напролет на шабаше.

Собрание колдунов и ведьм, или шабаш, есть мифическое представление о древнеязыческом богослужении, которое совершалось с особенным торжеством.. На Лысой горе собирались колдуны, ведьмы и бабы-яги - лица, которые выполняли все функции, относящиеся к языческому богослужению: ворожбу, гадания, врачевания и т. д. Колдуны и ведьмы летали на гору, которая лежала у Киева. Киев был главным городом язычества, в нем жил великий князь. В нем стояли кумиры, идолы, которым поклонялись. Горы у славян-язычников были священными местами жертвоприношений и игрищ. После принятия христианства именно на горах, на холмах - местах наиболее близких к богу - стали возводить храмы. “Лысая гора”, открытая возвышенность, где нет ни человеческого жилья, ни растительности, представляет собой удобное для религиозных игр и обрядов место. Это гора священная. На Лысой горе колдуны и ведьмы собирались для совещаний, общего веселья и пиршества, что соответствовало характеру языческих празднеств, которые сопровождались песнями, музыкой, плясками. Публичным совершением браков и очищений, требовавших полного обнажения. Эти празднества соединялись с общими пирами, на которых ели жертвенные яства и пили жертвенные напитки до излишества. <...>

Выше говорилось о священном значении песен, музыки и плясок в язычестве. Ими сопровождались и празднества. Пляска - обыкновенное и любимое занятие ведьмы. Плясать ведьмы и колдуны ходили в места, где появлялись зеленые и желтые круги, создавшиеся в силу физических причин, но воспринимаемых людьми как дело рук божества. Колдуны и ведьмы плясали в кругу или водили хоровод. Круговая линия была священна. Через нее не могла переступить нечистая сила (вспомним Хому Брута, очертившего вокруг себя в церкви круг, чтобы ведьма не могла его достать). Круг - образ небесных светил и символ солнечного оборота. Религиозные круговые пляски символизируют приобщение к таинственному знанию, к сверхъестественным силам, выделяя колдунов в особый разряд людей. Таинственные песни, которые ведьмы пели отправляясь на игрища и при самом их совершении, посылали человеку здоровье и богатство.

По болгарскому поверью, колдуны и ведьмы могут снимать с неба месяц, обращая его в корову, из молока которой приготавливалось масло для лечения неизлечимых ран. По нашим преданиям, если случится лунное затмение или тучи неожиданно закроют месяц - тогда, значит, ведьма украла с неба это светило. Скрадывание месяца и звезд, составлявшее обычное занятие ведьм, главным образом производилось ими в праздники коляды и Купалы (вспомним, как черт у Гоголя крадет месяц в ночь перед Рождеством).


Полеты ведьм на Лысую гору, доение крестьянских коров, получили враждебный характер. Ведьмы вместо помела стали использовать для своих поездок лошадей, которые от этого стали худеть. Более того, ведьмы могли отправиться на Лысую гору на мыслях спящего человека, который на другой день чувствовал себя измученным и полумертвым. <...> 
 

Вера в возможность отрицательных действий со стороны старших и знающих женщин (так-то: похищение с небес светил и росы, дождей и плодородия) была так велика в XI в., что родичи без сожаления отдавали на расправу своих матерей, жен и дочерей. Но поскольку всеобъемлющего и ослепляющего страха перед ними не возникало, то преследования ведьм носили локальный характер. В основном ведьм преследовали в года неурожаев и войн, когда населению нужно было найти причины тяжести его жизни и его гнев на судьбу находил выход в преследовании творящих зло людей - колдунов и ведьм. Обвинения в произведении голода вполне соответствовали грубому и неразвитому взгляду тогдашнего человека на явления природы.

Г. Даль уверяет, что на Украине существует сказание, взятое из судебных актов, как одна злая и пьяная баба, поссорясь со своей соседкой, обвинила ее в скрадывании росы. Обвиненную признали ведьмой и сожгли. Даже сами знахари и ведьмы потеряли всякое понимание старинных обрядов и верований. Они действительно стали совершать все то, что им приписывалось (совершать “заломы” на пшенице, доить коров) с целью повредить своему заклятому врагу. Ведьм стали обвинять в том, что они портят беременных женщин, крадут у них из утробы детей, насылают на людей болезни.
 

<...> власть подвергала обвиненных в колдовстве строгому суду и наказанию. Сожжение чародеев на кострах согласовывалось с общими убеждениями народа, который, обвиняя колдунов и ведьм в засухах, неурожаях и повальных болезнях, почитал такую казнь за единственное средство против постигших бедствий. <...>

Искоренение суеверий и остатков язычества, ограничение и запреты аграрных культов, праздников и развлечений, с одной стороны, и преследование ведьм и колдунов - с другой, в своей основе были проявлениями одного и того же процесса наступления на народную культуру. Демонизация ведьмы шла рука об руку с демонизацией крестьянского праздника. Налицо упорное, последовательное стремление носителей ученой культуры перевести определенные элементы культуры народной на язык демонологии. Этот перевод, в корне меняющий смысл и содержание народной традиции, подготавливает ее уничтожение. <...>

19.04.2001

Источник: https://www.km.ru/